Menu
29.10.2014 difudte 5 комментариев

У нас вы можете скачать книгу Апокриф Слава Гозиас в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

У меня одно сочетание — друг и учитель — вызывает старую кислоту, по Ерофееву — хочется блевать. Как мудрый Кушнер присоединился к явной склоке и к явной лжи, один бог знает, а так как существование бога не доказано, то ссылаться приходится на цеховые интересы.

Юлий Ким не числится в списках цеха Рейн-Кушнер. Тут прибавлю, что мудрость Кушнера известна из публикаций его произведений. Я побежал к Лиде Гладкой с требованием спасать Кушнера. Она тогда работала в редакции Авроры. Ура советским издательствам, он замечали только по команде — заметить! Другая строчка более чем гениальна:.

В этой строчке всё есть — история, география, протест, принятие гибельной судьбы и — поэзия! Тут с Кушнером на одной доске стоит Виктор Кривулин:. Посылка в сталинизм и ранний хрущевизм такая определенная, что невольно начинаешь вспоминать послевоенную свободу поведения как благо, утраченное в оттепель. На чем я споткнулся? С какой точки поворачивать к нашим баранам и баронессам? Естественно, с точки себя самого, мой указатель Лобачевский простит, что запараллелил мои знакомства по бесконечности неизбежных случайностей.

С Евгением Рейном познакомился в году во время перерыва между отделениями чтений стихов в Политехническом. Он был большой, черный и косноязычный, ладонь была толстая и мягкая — не знающая труда.

То, что он жил в Ленинграде на одной улице с Довлатовым, значения не имеет. Рейн стал активным сводником, когда Довлатов был в пацанах. На этой же улице проживал эстет Валерий Холоденко, но Рейн его не знал. На этой улице в начале пятидесятых мы с Виктором Бузиновым играли ночные преферансы у внучки графини Радзивилл, но к аристократам не прикинулись.

Мой путь был через темный сад на Малом проспекте у 8 линии Пантелеев в одном рассказе описывал этот сад и пацана, который стоял на стрёме. Шайка или шобла ночных рыцарей стояла у песочницы, глаза их были нацелены на меня и подружку. Она вцепилась мне в руку и шептала: Мы прошли сад насквозь, с при-хе-хе расстался у ворот ее дома на 6 линии — обжиматься, целоваться на лестничной площадке не хотелось.

На обратном пути меня окружили без угроз, а тот, кто у них держал мазу местный, надо думать, атаман Кудияр , проговорил: Через неделю я узнал, что нашу хорошулю атаман встретил ночью возле лужи.

Она пыталась протестовать, мол, не знаю слов. Ей стали подсказывать, и песню выполнили хором. Я очень сожалею, что не присутствовал на уличном концерте.

Однако, время катится, улица остается улицей, хотя имя ей часто меняют туда-сюда — Московский проспект в Ленинграде может гордиться полудюжиной имен, а Невский опорочен тем, что во всех временах и политических склоках остался Невским проспектом. Вот и я опорочен тем, что в самом начале х в США взялся писать об ахматовских сиротах для антологии У Голубой Лагуны, застрельщиком был Константин Кузьминский, а мишенью был я — человек из Ленинграда, знакомый хоть как-то с ахматовскими сиротами.

И не мудрено — я сам сирота, век двадцатый считаю сиротским, а себя дважды евреем и трижды сиротой Советского Союза родился сиротой, то есть выблядком. Про национальность не уточняю, ибо евреем никогда не был, но окружающие настаивали так часто, что нельзя было не верить — ведь со стороны виднее.

С того часа, когда таможенный капитан Николай Васильевич Сёмин изъял мои рукописи, началась дьявольская головная боль. Аспирина, однако ж, ни у одного попутчика не было, в городе Вена в отеле Цум Туркен не было даже аптечки.

Оставалось терпеть до вселения в гостиницу, специально отведенную для выкидышей из России, где койки были без матрасов, а табуретки применялись подставками к электроплиткам. Ресторанные повара для иммигрантов не готовили.

Тут-то в гостинице мы повстречались с Львом Шмидтом и разговорились. Единственную бутылку коньяку заготовка для празднования свободы в Новом свете принес к столу, водку прибавил кто-то неведомый, но щедрый. Выпив смесь коньяка с водкой, вылечил головную боль. Перспектива стала вползать в завтрашний день, чтобы очертить меня вчерашнего так Олег Охапкин философствовал в конце х в Ленинграде.

Кажется, после ночного застолья со Шмидтом я написал письма в Ленинград. Была абсолютная уверенность, что мы неразрывны, что международные границы — это серпантин на воровском карнавале блядских государств. Потом из Вены наш эшелон отправили в Италию. Вагончики были вполне легкомысленные — тоненькие перегородки с большими стеклами.

В Альпах лютый холод проник в купе, сон ушел в прятки — я закрыл глаза и грезил. Потом как-то сразу потеплело — это поезд вошел в низину. Мой баул с картинками бросили в лужу — добрый знак уничтожения прошлого.

Теща не сопровождала нас, она осталась в Нью-Йорке под рукой старшей дочери. Колобок воспоминаний катится весьма скоро — прытко, а что-то не выговаривает. Скрыл я разговор по телефону с Яшей Виньковецким — заговорил он меня, заучил до отврата — у него откуда-то взялось правило поведения кочевников, которым дали укрытие право работы.

Требование пахло пищевыми отходами, а мне нужны были стопроцентные продукты для ребенка, ей было четыре года. Обещали же слухи кормить прибывших? Или не слушайте слухов что невозможно. А прежде в Нью-Йорк Виньковецкий прислал мне открыточку — two by four, два дюйма на четыре — буковки не крупнее двух миллиметров, но четкие, как резьба. Не унывай — что-либо придумаем! Учи, конечно, язык каждую минуту, без этого швах. Напиши мне — сообщи свой телефон — как вернусь, я тебе позвоню.

Своего письма не помню, но явно был воспален до истерики — полпроцента от Оси Бродского, он-то закатывал истерики мастерски. Спросил его, мол, кто тебе вызов делал? Бобышев был, червонец выпросил… Больше я ему вопросов не задавал, ну и не встречался.

Ещё скрыл факт письма от Дмитрия Бобышева. Отношение к нему у меня было дружелюбное, оно могло бы укрепиться до дружбы, да не судьба. Писал я ему первым — жаловался на стечение обстоятельств, на изъятие рукописей в Ленинграде, на бесперспективность найти работу в Нью-Йорке.

Как принято тут говорить welcome to America! Ничего, что здесь тараканы, — есть хорошие средства от них, а вот от наркоманов — не знаю… Но по моим впечатлениям, страна очень хороша, чтобы ее осваивать. Все как-то устраиваются, устроимся и мы.

Пишущую машинку можно заказать у нас в Kew Gardens за долларов. И вообще — здесь есть всё. Что ж до сих пор не позвонили? Бурной радости не было, во мне в Нью-Йорке был боль. И поговорить по душам не удалось — явилась жена Дмитрия Васильевича — моложавая крепкая резкая женщина, у которой на лбу было написано, что она не терпит вымогателей, которые присоседиваются к ее мужу.

Мы скоренько расстались, потом я дал себе слово ни к каким семейным визитам не прибегать. В году была у меня короткая переписка с Д. В одном из писем он прогнозировал: В марте следующего года я сделался стопроцентным жителем в Хьюстоне, получил работу на мойке машин, а моя жена старалась быть кассиром на этой же заправочной станции.

Какая ни есть, но работа и сразу у двоих, на двойную зарплату легко содержать ребенка. Получали мы мизерно, но по сравнению с заработками на родине — это были большие деньги. Половину заработка стали откладывать на машину, права успел получить.

Я мечтал работать по доставке чего угодно на своей тачке, это было возможно, так подвел английский язык и моя несообразительность. Спустя 35 лет у меня ломанный английский, достаточный понять, купить, продать, даже читать могу почти без словаря, но это теперь поздно и нужды нет.

А первый год в Хьюстоне оказался грандиозным — мы посылали посылки в СССР, мы приоделись, мы скопили на подержанную машину — это был Додж макси вен фургон , куда помещалось до 15 человек. На этом фургоне мы навестили Костю Кузьминского, он проживал в столице Техаса.

Промелькнули два дня волшебного отдыха с рыбалкой, плаванием и разговорами. Осталось впечатление что мы и во сне переговаривались. Собственно, эта поездка в гости стала завязкой всех будущих событий шести лет. Там — у Кости в Остине Остин — столица штата Техас услышал об антологии Голубая лагуна, там получил приглашение на совместную работу по антологии и не отказался. Там впервые Костя попросил подумать о материале по ахматовским сиротам.

Я ответил, что думать тут не о чем — никаких текстов об этом нет, стихи — Бродского не люблю, а Рейна, Бобышева, Наймана — не знаю. Потом в Хьюстоне была авария — я врезался в дерево на скорости 73 мили в час км.

Мне раскрошило левую ногу, моя жена сломала мизинец он лежал в окне на двери фургона и повредила кожу на голове. Мы страдали и лечились, а менеджер заправочной станции Бен Даллас ждал нашей поправки — его терпение и забота спасли нас в скором будущем от всего — голода, нищенства и бездомности. Мебели в нашей квартире было весьма ограничено — стол, три стула с помойки и один длинный диван, обитый дерюгой.

Ребенок спал на диване, я устроился на полу в гостиной. Александра Петровна, моя жена, ночевала то там, то тут — мне и дочке нужен был уход.

Практически, три месяца я ходить не мог даже на костылях. Тут-то однажды прибыл из Остина Костя Кузьминский, он попросил показать ленинградские картинки. Потом он ходил над картинками и тыкал то в одну, то в другую, говоря: Я ответил, что любую, но только одну, мне картинки нужны, как аспирин от головной боли. Далее были письма и звонки, потом Костя сказал, что решил перебраться в Нью-Йорк, мол, собирайся, поедем вместе. Нью-Йорк для меня запретная зона, как свалки фабрично-заводских отходов.

В бриллиантовых кучах города не бывал, допускаю их существование, но не допускаю возможности визитов к счастью на халяву. Именно в Нью-Йорке я почувствовал себя уличным, как в отрочестве.

Некогда улица казалась мне наказанием за ранние грехи. Это теперь в старости улица сделалась моим знаменем и мой душой, потому что на улице грязи много меньше, чем в элитарных квартирах и особняках.

Косте я сказал, что хочу писать, что надеюсь вернуть мои рукописи, а если поеду в Нью-Йорк, то про писательство позабуду из-за посторонней занятости.

Связь друг с другом можно держать письмами и телефоном. А Костя прислал мне материалы по сиротам. Жизнь складывалась привычной — работал ночным кассиром на заправочной, спал, пока дочь в школе, а жена на работе, и после семейного обеда писал на старенькой Олимпии с кривым шрифтом. Первый удар по покою нанесло нездоровье — заболело брюхо, постоянно и неотступно, медитации не спасали, нитроглицерин давал передышку до пяти минут, потом взлетала боль.

Окончилась невзгода операцией в госпитале — мне вырезали желчный пузырь. А мог бы перекинуться — медитации производил в помощь печени, а в желчном пузыре шло нагноение. В реанимации пробыл пять суток. Потом закончил повесть и отослал в Нью-Йорк Косте Кузьминскому. В ответ он стал требовать письменного разрешения на издание повести книгой. Чертыхаясь, отправил доверенность на издание. Через месяц спрашиваю в телефон: А еще через месяц признался: Вот это, блин, друг, прямо — дружище.

Тут пришел пакет с рукописями четырех поэтов — все ахматовские сироты. И даже перевожу стрелку движения точки меня с пятидесятилетия к годам глубокой старости — к летию. Как бы я стал писать об ахматовских сиротах сейчас, когда информации о каждой сироте достаточно? Вопрос самому себе стал импульсом этой работы. И время пришло как бы в тумане непоправимой истории, застывшей и омертвелой.

А мы не сеем и не пашем, и давай разгонять туман до облаков. Обстоятельство места требует точности обстоятельств действия. Сироты все ж наследники усыновивших, а никто из четверых ничего не унаследовал. Личность поэта — мусор для критиков, и разгребать такую кучу можно только за вознаграждение. Мне оно не угрожает. Вопрос о личности поэта не нужен, пусть искусствоведы ваяют памятники, а я уличный, а я — уличный — равный равным.

На моей улице даже в умозрении главную информацию приносят сплетни и оговоры. Давней работой удовлетворен почти полностью. Мне и ныне эти имена неприкосновенны, мне жалко этих людей, как вдруг почивших. К счастью автора, ахматовские сироты в число этих родных не входят, значит нет ни запрета, ни помех. Я не поднимаю старого текста об этом, хотя у меня есть копия из антологии — Константин К. Кузьминский, ныне покойный, не пожалел времени — сделал и прислал мне.

Тут русская пословица должна бы навести чистоту: Опять, не в бровь, а в глаз — левый глаз у меня слепнет, нужно бы оперировать, так мне-то 80 — сколько еще протяну? Тут одного глаза хватает по уши.

Что я надыбал за почти месяц? Сюжеты проглядные, без мути, да я их не люблю, мне кажется, что сюжетами пользуются как зазывалами в баню или в харчевню. Что я — половой? В данном разе, я — барабанщик, и постараюсь барабанить громко.

Один из сюжетов, скажем, три мушкетера. Тут такое море обзора, столько островов преткновения и такая глубина или неразбериха чувств, что новый Дюма отец, сын или мать — значения не имеет могли бы потратить все дни жизни на рассказ или мистерию. Можно избрать путь поочередного сноса укреплений веры и правды, начиная с алфавитного по порядку — с Бобышева.

Вероятно, тут пахнет правильностью и дисциплиной, да дисциплина не по мне, а правильность прячется в моей голове и частично — в сердце, где чувства живут без разума, поэтому считаю, что начинать надо с Нобелевского лауреата Оси Бродского, с которым у меня биографические похожести. Хотя с Дмитрием Бобышевым тоже биографические схожести — меня тоже сорок лет держали за пределами литературной жизни, причем, чаще всего держали друзья или те лица, кого считал друзьями. Заткнуть бы хайло великого еврейского писателя этим червонцем.

Моя Слава пустилась в письменные объяснения умельцу Довлатову, что называть героя своего произведения именем автора — пошло и глупо, так как автор в любом положении является для героя недоступной высотой. К слову сказать, Довлатов убрал имя Довлатова из рассказа — сообразил! Говорят, время лечит наши глупости и болезни.

У меня оно остужает кипяток вздора и привередливости, поэтому забыл о Довлатове до тех пор, пока не взялся за эссе о нем. Мне кажется, что цифра 40 ритуальна — сорокоуст засел в русском народе памятью о погребенном , 40 лет Моисей водил в пустыне толпу евреев, если верить библии, 40 лет сам Моисей торчал в пустыне, ожидая сигнала от бога или просто томясь изгнанием.

Еще — 40 лет Моисей обучался в городе священников, пока не получил посвящения и не придумал изменить мир народов, найдя среди равных избранный. Это его выдумку мы по сейчас терпим, не замечая божьей кары.

Благодаря современной медицине и докторам волшебникам оба факиры из Индии при Американских дипломах , сорокоуст по мне отменяется до случайного числа, которое пока неведомо. Еще одно важное различие с четверкой поэтов, которые определились ахматовскими сиротами кстати, многих других поэтов современности — я не люблю читать свои стихи в зал, аудиторию, компанию, мне кажется такой вид общения с читателем нечистоплотным.

Стихи — это интимность души, зачем же ее таскать по грязным местам? Толпа чистой не бывает. Большинство стихотворений пишется авторами в одиночестве при свидетельстве Музы, когда она была еще необходима поэту, и читать стихи нужно в одиночестве, как бы уравнивая состояние читателя с состоянием творца. Художественная литература -- Российская Федерация -- Русская литература -- с сер. Расширенный поиск Профессиональный поиск Заполните необходимые поля: Все поля Автор Заглавие Содержание.

Или введите идентификатор документа: Справка о расширенном поиске. Поиск по определенным полям Чтобы сузить результаты поисковой выдачи, можно уточнить запрос, указав поля, по которым производить поиск.

Список полей представлен выше. По умолчанию используется оператор AND. Оператор AND означает, что документ должен соответствовать всем элементам в группе: При написании запроса можно указывать способ, по которому фраза будет искаться.

По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии. Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар": Для включения в результаты поиска синонимов слова нужно поставить решётку " " перед словом или перед выражением в скобках.